«Дорогой дневник»: рассказы-победители опен-колла

Александра Харитонова

здравствуй, любовь моя. сегодня в город пришел туман. он поднялся до четырнадцатого этажа и сожрал весь солнечный свет. мне было страшно открыть окно, казалось, это плотное облако заползет в комнату и поглотит меня — вместе с подушками, книжками, чашкой с остатками чая, так и не вымытой с вечера.

хотя бояться мне нечего, я уже давно живу в тумане: минимум звука, цвета и слов. даже не вспомню, когда разговаривала с живым человеком. говорить не хочется, всё пустое.

вчера я видела, как женщина с плоским, как тарелка, лицом орала кому-то в трубку: «да люблю я тебя, люблю!», будто хотела уничтожить своего невидимого собеседника, и с губ у нее слетали капельки слюны. это было завораживающе.

напомни, кто-то сейчас говорит «люблю» просто потому, что хочется? мы давим из себя это слово, чтобы быть, наконец, замеченными или скупо обласканными в ответ.

одинокая старушка говорит «люблю» глухому белому коту, который живет во дворе и каждый раз бросается ей навстречу. знаешь, почему? потому что дети её уехали и очистили свою память от ненужного им, ставшего тесным города. а кота выбросили (кстати, сами они говорят «выпустили») прежние хозяева. в доме, где есть ребенок, животные — лишняя грязь.

это тоже любовь, уродливая и беспощадная. другой я не видела. и поэтому молчу.

я люблю тебя и то, что закипает внутри, когда весна, наконец, касается города. этот город люблю, сегодняшний день, девочку, которая едет в метро со связкой воздушных шаров.

мне кажется, она знает другую любовь, красивую, потому и болтает без умолку. такой любви всегда хочется звучать.

а я молчу и коплю все невысказанные слова, чтобы выплеснуть их на тебя, когда мы снова встретимся.

чтобы попытаться хоть как-то оправдать это время оглушающей, почти космической тишины.

Мария Шабалкина

Воскресенье. Снилась себе моющей посуду на кухне и напевающей «Ах, этот вечер…». Стою с одухотворенным лицом в оранжевых бликах от закатного окна, сказочная пена «Фейри» пушится разноцветными искрами. Сам собою льется мотив по кухне и дальше по дому, всё затопляет пригожей незатейливой радостью.

Проснулась — и песня в голове. А надо срочно думать про наркоту. Перечитать запись сессии, найти, где начинается тяга, накидать способы профилактики срыва. Описать механизм поломки организма от конкретной дряни и пути ремонта. Сначала в голове (из которой не выходит Дунаевский), потом в беседе с человеком — не заумно, простым языком.

На первом курсе мы прыгали через низкое окно медфакультета в сад, рвали мелкие первоцветы, дарили друг другу в знак мелкой симпатии.

Потом нас собрали у каталки с прикрытым простынкой телом. Не прерывая монолога о функциях первичных и вторичных половых признаков, препод откинул нижнюю часть ткани. Взорам предстал морщинистый татуированный пенис, покоившийся на мошонке меж серых волосатых бедер усопшего. Помню пару глумливых возгласов, цыканье профессора. Однокурсница-мусульманка в аккуратном платочке на голове сделала движение в сторону окна. Но, похоже, в процессе передумала, так и продолжала косить одним глазом, стоя вполоборота.

Писать о весне и любви меж статей про инцест и комплексное ПТСР. Умиляться трогательным киношным признаниям среди зазубривания правил помощи при передозах. Не вышло как-то, довернулись, докрутились обратно полуобороты.

Жизнь не выстлана незабудками, чаще она морщинистый член. Синий в ней — не весенние лепестки, а следы иглы безразличного к чужой боли татуировщика. Вечером иду на группу для взрослых детей алкоголиков. Какие цветы.

Понедельник. Снилось, что я малая, с шелковыми лентами в косах корзиночками, бегаю по бабулиному огороду, рву одуванчики, сплетаю венок. И ничего-то мне не хочется, только стать скорее королевной в золотой одуванчиковой короне.

Анастасия Мосинец

Мама запретила вести дневник. Зачем эти глупости? Я объяснила, что нам задали в школе. Мы должны учиться быть честными с собой, как делали великие писатели. Тогда мама принесла мне новую тетрадь и сказала, что честность — это хорошо, но не обо всем надо рассказывать.

Дорогой дневник!

Меня зовут Лида. Я хожу в 32 школу. Мой любимый предмет — пение. На географии мне скучно, и я рисую на полях, как Маша С. Только у нее получается красивее из-за разноцветных ручек. Она передает через меня записки Косте Б. на последнюю парту. Я тоже хочу переписываться на уроках, но мне не с кем.

«Не надо писать, что тебе скучно, — сказала мама. — В школе должно быть интересно. И воспитанные дети не передают записки, а слушают учителя. Лучше напиши, что ты занимаешься музыкой».

Я хожу на хор. Учительница говорит, что Лидия — красивое имя. Это древняя страна на берегах двух теплых морей. Иногда я представляю их песни и незнакомый язык. Теперь песен нет, и лидии тоже нет.

Мама сказала, что лучше писать без лишних фантазий и без ошибок. Имена собственные пишутся с заглавной буквы. Дорогой дневник! Вчера…

«Раз задано писать про каждый день — пиши, но только не говори, что мы вчера с папой ссорились. И что он свалил вешалку в коридоре и заснул прямо на полу, тоже не говори. Зачем кому-то это знать?» Я ответила, что никому не покажу эту страницу. Это только для меня. «И сама забудь, — сказала мама. — Некрасиво это все. Неужели тебе больше нечего помнить?»

Дорогой дневник! Меня зовут Лида. Я хорошо учусь. Еще я пою в хоре. Учителя меня хвалят. У нас очень дружная семья.

Иногда во сне я вижу девочку, у которой нет друзей в школе. На уроках она отвлекается и получает замечания, и тогда ей стыдно. Когда ее родители ссорятся, ей страшно, и она тихо сидит в комнате. Но это какая-то другая девочка, которая исчезла, как исчезла теплая страна у двух морей, которую звали Лидией.

Лида! В дневнике надо описывать события каждого дня, свои мысли и чувства. Причем тут страна? Относись к заданию внимательно. 3 (удовл.)

Анна Черепанова

Июнь

Защитила работу по гендерным исследованиям и роли женщин в постконфликтной реконструкции. Диплом с отличием.

Август

Жду результатов вступительных экзаменов. Набираю материал для диссертации по взаимосвязи конфликта, гендера и этнической идентичности.

6 сентября

Выбрала научницу. Тема университету не подходит из-за излишней политизированности. Поменяли. Все наработки за три года больше не релевантны. Начинаю все с нуля.

11 сентября

Нельзя использовать слово «гендер» в названии и по всему содержанию диссертационной работы.

19 февраля

Нельзя использовать зарубежную и русскоязычную литературу и источники со словом «гендер» в названии.

26 февраля

Будет официальный и неофициальный список литературы. Видимо, также будет официальная и неофициальная диссертация.

4 марта

Написала теорию. Научница шепотом сказала искать лазейки, чтобы уехать на стажировку по гендерным исследованиям в другую страну (цитата: «пока еще можно это сделать»).

Занимаюсь контент- и дискурс-анализом международных документов, чтобы проследить эволюцию женской политической субъектности. Гипотеза подтвердилась.

16 марта

Анализ получился объемным — слишком много эмпирического материала в теоретической главе. Перенос во вторую. Необходимо разработать критерии и индикаторы для выявления универсальных моделей.

18 марта

Вышла из университета в десятом часу вечера, обсуждали диссертацию с научницей больше часа. Поправки и советы (слушать диктофон). Цитата дня: «Исследования о женщинах — дело рук самих женщин». Снова просила шепотом (боится, что нас могут услышать) искать возможности уехать — ей меня жаль.

— // —

— Увидела твой пост, мне стало безумно интересно, как ты пишешь работу без слова «гендер».

— Слово «гендер» пока заменено страшной монструозной лингвистической конструкцией «влияние социокультурных различий и идентичностей», а также «альтернативные социокультурные модели взаимодействия, отличающиеся от традиционных маскулинных типов…». Эзопов язык.

Влада Скороходова

Все началось тогда, когда перед сном, лежа в кровати, я спросила:

— Ты умеешь танцевать рыбий танец?

— …

— Лежа плашмя на спине нужно сгибать свой торс как бы полумесяцем влево — вправо. Как рыба на суше. Это называется рыбий танец.

Конечно, что это была просто шутка, способ разрядить атмосферу и заснуть в хорошем настроении. И. попробовал проделать эти движения.

— Неплохо. Это неплохо.

Спустя неделю, я увидела его дневник, беззащитно лежавший на столе. Темно-зеленая прорезиненная обложка и тканевая закладка. Я села за стол с чашкой кофе и не смотрела на дневник целый час. Открыла ноутбук и начала работать, для этого дневник пришлось передвинуть. Потом подвинуть еще немного. В конечном итоге, просто необходимо было его открыть, чтобы он перестал мне мешать.

12 июня

Утром меня подхватил холодный поток и я обнаружил себя в незнакомой части реки. Было волнительно и страшно.

15 июня

Плавали вместе с А. в поисках еды.

Научился хорошо притворяться мертвым.

16 июня
Чешуя тускнеет и выпадает. Не знаю, что с этим делать.

Вокруг этих коротких записей синей шариковой ручкой были нарисованы кораллы и пузыри воздуха, поднимающиеся с нижней части страницы. Пришлось пролистать дневник назад, чтобы найти последнюю человеческую запись.

8 июня

Я больше не чувствую себя собой. С тех пор, как мы переехали, ничего не работает так, как раньше.

Вечером И. вернулся с новой стрижкой. Его необратимо редеющие волосы были коротко подстрижены и выкрашены в пастельно-голубой.

— Мне очень нравится.

И. радостно просиял. На следующий день в его дневнике появилась новая запись.

18 июня

Я боюсь, что когда-нибудь А. перестанет меня понимать.

Вечером я пошла к парикмахеру с фотографией розового коралла в качестве референса.

Дневник И. я больше не читала. Я знаю, что там мы всегда будем рыбами.

Полина Остафьева

Я просыпаюсь в 6:00, когда небо тлеет ярко-красным южным рассветом.

Сегодня я — река. У меня нет ног, рук и головы, есть только цель.

Я вытекаю из кровати, огибаю спящих детей и плыву к выходу из дома, на ходу собирая в себя мелкий мусор и кошачью шерсть. Со сна я резко пахну тиной и застоявшейся водой, но мне все равно.

Я заплываю в комнату и подхватываю поводок. Моя собака перебирает лапами, плывет по моим водам. Ей неважно, как я пахну и сколько во мне мусора — главное, что я есть.

С четвертого на первый — я вбираю в себя платановую шелуху и мелкие птичьи перья, которые оставили птицы, живущие под крышей.

Проплываю по коридору, выхлестываюсь за тяжелую металлическую дверь — свобода!

Мои воды растекаются по улице, полнятся криками, песнями, скрипом велосипедных колес и распевным призывом мороженщика: «Эла-а-а-а-до!» Нельзя быть мороженщиком в Аргентине, если ты не умеешь петь.

Я плыву, и неспешные люди в шлепанцах и белых футболках плывут со мной. Чувствую, как солнце ныряет в меня, делает кульбит в моей глубине, кипятит мои воды горячими боками.

Я плыву. Моя собака плывет. Мы все плывем и разливаемся по площади. На площади бездомные едят большую дыню и смеются. Они бросают в мои воды корки и косточки, что пахнут травяным солнечным зноем.

Я хочу плыть дальше, по широкому проспекту, разворачиваться вширь, отражать волнами свет и играть солнечными зайчиками на стенах домов, чтобы потом вырваться в море и пропитаться солью и йодом.

Но я неправильная река. Я поворачиваю воды вспять и всасываюсь обратно в тесную улицу. С натугой плыву по лестнице вверх, оставляя на ступенях мелкий мусор и щепки. Втягиваюсь в двери квартиры.

Я неправильная река. Поэтому я ужала свои воды до кастрюльки с завтраком, грязного памперса и ноутбука, который издалека мечет в меня нетерпеливыми уведомлениями. Плещусь у щиколоток, собираю кошачью пыль из углов.

Такая я река.

Дарья Емельянова

9.09

Сколиоз, гипотиреоз, варикоз… Еще парочка таких «оз», и я куплю путевку в санаторий. Сегодня лежала и изучала в отражении сосудистые звёздочки на крыльях носа. «Звёздочки» на «крыльях» — звучит красиво. Моя голова, как небесное тело. Моё тело, как небесное тело.

Траектория всегда одна и та же: работа, бассейн, дом. Вчера, спускаясь по лестнице в воду, я старалась двигаться быстро, чтобы скорее скрыть дряблость бедер от чужих глаз. Но сама-то я их вижу волнистым песком после отлива — мягкие, теплые, с лёгкой рябью.

10.09 Лежу и чувствую — одна часть спины вдавливается в кровать сильнее другой. Позвоночник с тринадцати лет выбрал, как и русло реки, свой уникальный путь. Я была не в силах ему помешать. Перевернулась на правый бок — что-то сдавило в груди. Как разместить свое небесное тело комфортно? Пятки цепляются за синтетический плед, натоптыши на них напоминают лишайник из влажного леса. Натоптыши — это гиперкератоз. Еще один «оз».

11.09

Проспала восемь часов, мое тело с самого утра было нацелено на продуктивную работу. Потом бассейн. И вот я дома.

Здесь всегда ждет верный спутник – кот. Моя жизнь крутится вокруг него. Может, я спутник?

12.09

Каждый вечер после работы и бассейна я лежу. Репетирую лежание в земле, которое ожидает каждое тело. Я закрываю глаза и представляю ничто. Пока получается плохо. Все время в голове всплывают какие-то «что». Что на завтрак? Что посмотреть? Что купить? Что делать? Сколько времени осталось на репетиции — неизвестно. В этом трагизм любого тела. Быстрее всех сгорают «падающие звезды» — метеоры. А чтобы прожить дольше, выгоднее быть красным карликом — тусклым и лёгким. Такие и триллион лет могут существовать.

13.09

Сегодня суббота, траектория меняется. Поеду в лес. Встала по будильнику, покормила кота, умылась. Открыв окно, ощутила запах мокрой земли. Сентябрь! Вот бы еще сто сентябрей прожить. Чтобы смотреть на песок, звезды, реки, лишайники. И чтобы новые «оз» не мешали вставать с кровати, ощущать запахи, трогать, видеть, замечать.

Настя Морозовская

Костя медленно бродил по узким улочкам приморского городка на северо-востоке Испании. Пятую неделю он жил в пустой однушке с видом на апельсиновое дерево, тринадцатую был в разводе. В случайно оставленном на ночном столике дневнике жены Костя прочел: «…даже то, как он звенит ложкой о стенки чашки, когда размешивает сахар, бесит меня». Костя в тот момент вспомнил, что сам купил ей этот дневник на какой-то из праздников.

Расстелив полотенце у моря, Костя уселся с книгой, из-за которой поглядывал по сторонам — он все не мог привыкнуть, что испанки без стеснения загорают топлес: худые топлес, толстые топлес, пожилые топлес… Костя смущенно отводил глаза от грудей и сосков.

— Это всего лишь часть тела. — тихо проговаривал сам себе.

Его бывшая не позволяла смотреть на себя без белья или сумрака.

По ее словам, набрав три лишних кило, ее тело заплыло целлюлитом. Он спорил, но слова летели в никуда.

Костя лег на полотенце. Внезапно услышал щелчки — низенький мужчина стриг ногти на ногах, закончив, он вынул из сумки пластиковую банку с гуакамоле и принялся есть его указательным пальцем. Костя прикрыл рукой улыбку.

Послышался женский смешок: худощавая девушка с коротким стрижкой и крупными золотыми серьгами смотрела на мужчину с гуакамоле. Костя почувствовал то, что переживают незнакомые люди, стоящие рядом на концерте любимого артиста в момент исполнения хита. Он отвернулся к морю, до которого ему теперь не было дела.

Костя встал у воды, повторил про себя фразу на испанском и направился к девушке. Она, не видя приближающегося Кости, завела руку за спину, развязала верх купальника, стянула его.

Костя хотел отвернуться, но от неожиданности застыл: на ее груди белели две полоски шрамов после мастэктомии. Девушка спокойно посмотрела на Костю, улыбнулась и легла на спину, подложив под голову руки.

Костя не хотел отводить взгляд, и не стал.

− Desculpe, puedo reunirme con usted?⃰ (Извините, можно с вами познакомиться?)

− Perdón. Inglés, o ruso?