Дедушка часто приносил с помойки вещи: шоколадного зайца с надкушенным ухом, кукушку от часов, дубленку с заплаткой на рукаве, книжку о структуре растительной клетки, керамическую супницу без левой ручки. Мама ругалась, а мы с сестрой радовались — из супницы сделали ванну для кукол, шоколадного зайца почистили и съели, а в дубленке я ходила в школу до четвертого класса.

Однажды дедушка надолго пропал, его не было два или три месяца. Потом объявился с пакетом, полным новых находок, среди которых оказалась тряпичная кукла. Грязная, пахла полынью, в волосах поселилась жвачка, а из живота немного торчал синтепон. У сестры не было никакого интереса к этому чучелу, оно и понятно: все ее куклы были красивее моих и дороже. Родители думали, что раз я младше, то не замечу особой разницы. Но я замечала, хотя никогда не обижалась.

Я взяла куклу и пошла в ванную. Выстригла жвачку из волос, смыла грязь с платья. Оказалось, оно в цветочек, а не в крапинку. Пыталась отмыть тело, но в свете тусклой лампы едва можно было понять: этот серо-коричневый — цвет ее кожи или грязь? На груди у куклы было что-то вроде заплатки — светлый кусочек ткани без видимых швов, я не стала трогать и положила куклу на батарею.

На следующее утро я заселила ее в домик на двухэтажной металлической полке. Верхний этаж занимал домик сестры, а нижний — мой. Из удобств там было кресло из шкатулки-ракушки, платяной шкаф из коробки от вафельного торта, деревянная статуэтка барана для украшения интерьера, еще стул и стол, которые я выпросила у сестры, чтобы хоть что-то было «как у людей». Барана, кстати, тоже принес дедушка пару лет назад. Я по гороскопу овен, поэтому сразу прибрала его себе. Сначала он просто украшал стол с учебниками, а потом я построила этот дом, и баран стал моим лучшим дизайнерским решением.

После сушки заплатка на груди куклы оттопырилась — оказалось, что это пластырь. Я аккуратно потянула за край и оторвала: под ним скрывалась дырка, похожая на рану, только вместо крови — грязь. Снова придется мыть куклу. Или можно просто приклеить пластырь назад. Вдруг я услышала тяжелый вздох. Странно, дома никого не было, но я отчетливо слышала чье-то дыхание.

Звук нарастал. Казалось, кто-то выдыхает горячий воздух мне прямо в ухо. Стало как-то нехорошо, голова пошла кругом, в глазах помутнело, а в теле возникла странная легкость. Ноги подкосились, будто лишившись костей, и я упала на пол, непривычно отпружинив. Во рту появилась горечь, пахло полынью прямо как от куклы. Я подумала, что отравилась чем-то в школьной столовой, а точнее — оранжевой капустой. Мне нельзя было есть и половину того, что дают в школе: уже раза два была язва желудка. «Клянусь, больше никогда не буду есть ничего вредного, только бы все прошло». Тело не слушалось, все попытки опереться на руки были безуспешны.

…Теперь это я буду сидеть в домике, на нижнем этаже металлической полки. Рядом — деревянный баран, кресло-ракушка и коробка из-под вафельного торта в роли шкафа. Если бы я знала, что когда-нибудь придется самой здесь жить, в первую очередь подумала бы о мягком диване и холодильнике, полном еды.

В дверном проеме возникло лицо — это была другая я, укравшая тело. Она ничего не сказала, видимо, вообще не умеет говорить. Взяла портфель, учебники, тетради. Неужели в школу? Сегодня никак нельзя идти в школу, Алена забила мне стрелку за то, что я нарисовала ее в виде свиньи.

Вообще я тихая, потому и выражаю свой протест в рисунках: они никого не обижают, так как я никому их не показываю. Но здесь вышло иначе. Алена назвала меня «недоразвитой», потому что я не крашусь и не интересуюсь мальчиками. Вот я и нарисовала ее большой свиноматкой с кучей детей-поросят и подписала: «Это ты». Потом смяла бумажку и незаметно кинула в середину класса — так рисунок и попал к Алене. Она сразу поняла, что к чему: из всего класса рисовать умела только я.

У Алены тяжелая рука, я убеждалась в этом не раз, лучше переждать бурю. Хотя с другой стороны, разве это я пойду в школу? Пусть та, что крадет чужие тела, и получает по заслугам. А я пока посижу на полке в раздумьях о том, кто я теперь такая. Не успела я изучить свое прежнее тело, как уже нужно привыкать к новому.

Очевидно, чтобы освободить свою душу, я должна сорвать пластырь с груди, который снова оказался на месте — видимо, дело рук другой меня. Но думаю, пока стоит повременить, пусть сперва ее побьют в школе, чтобы знала, каково это — быть мной.

Когда другая я вернулась, было уже темно. С полки я едва могла разглядеть, что происходит вокруг, слышала только мамины вздохи. Другая я была растрепанная, в порванной куртке, с синяками на руках и ссадинами на лице. Жуткое зрелище, но ей, кажется, все равно. Судя по тому, в каком виде дедушка принес ее к нам домой, она уже многое пережила. Я даже немного рада, что это она в моем теле. Пусть мои проблемы теперь достаются ей. Мне больше не нужно терпеть удары Алены и выслушивать, какая я «недоразвитая». А если родители поругаются, разнимать их пойду не я. И живот теперь не болит: в синтепоне язвы не заводятся.

Так шли месяцы, я уже стала забывать вкус человеческой жизни. Кукла справлялась со всем лучше меня. Ни родители, ни сестра, ни одноклассники не заметили подмены. Я то злилась, то покорно принимала свою судьбу. Изредка возникало желание подняться в домик сестры: там и диван мягкий есть, и красивый сервиз. Глядя, как самозванка стойко выносит все испытания, что полагались мне, я тихонько завидовала и верила: будь я в своем теле, давно бы умерла.

Моим же единственным испытанием были сны — напоминание о том, что я когда-то была человеком: ела вкусную еду, каталась на велосипеде, гладила уличных кошек и много рисовала. А в одну ночь приснился дедушка, по чьей вине я застряла в тряпичном теле. Я шла по черному полю, ноги щекотала трава, напоминающая волосы. В воздухе висел знакомый запах затопленной бани, вдалеке виднелась фигура дедушки. Он, сидя на корточках, копался в земле и что-то тихонько приговаривал. Я подошла ближе и спросила, что он делает. Он повернулся ко мне и сказал: «Все, что выдержало тряпичное тело, выдержит и человечье». А потом продолжил рыться в земле.

Настало утро, кукла снова ушла в школу. Она никогда со мной не говорила, не извинялась, не благодарила, не играла. Вела себя так, будто ничего не случилось и я всегда была куклой, а она — человеком. Но сегодня слова дедушки не выходили из моей тряпичной головы. Я вспомнила, как мечтала стать художницей, увидеть китов, выучить древнеегипетский и английский, построить свой дом и завести трех котов. Внутри будто что-то лопнуло. Пусть меня хоть каждый день бьют в школе, но я не готова прожить всю жизнь на металлической полке, не отведав больше ни разу жареной картошки.

За то время, что я была куклой, я так и не научилась владеть телом — только ползала, будто младенец. Я подползла к острому краю металлической полки (удивительно, как родители позволили нам с сестрой строить здесь домики для кукол). Нащупала животом угол, зацепила пластырь и начала барахтаться что есть сил. Синтепон клубился, словно дым, вылетал из живота, из шеи, из рук и плавно падал на пол. Наконец пластырь поддался, и я почувствовала невероятную легкость в теле, а затем — уже знакомое помутнение. Перед глазами проплыла надпись — тема урока: «Устное народное творчество. Обрядовый фольклор». Пока учительница скребла мелом по доске, в мою голову прилетел шарик из бумаги. Я обернулась: Алена.

— Можно выйти?

Учительница одобряюще кивает, я выхожу из кабинета и не могу надышаться: в груди снова легкие, а не синтепон. Со всех ног бросаюсь домой — но месяцы, проведенные на полке, дают о себе знать. Мне нужно привыкнуть к новому, а точнее, старому телу. Я бегу и спотыкаюсь на каждом шагу, но меня уже не остановить. Забегаю в холодный подъезд, падаю на лестницу, разбивая коленки в кровь. Как же это прекрасно — чувствовать себя живой. Еще пара этажей — и вот я дома. Захожу в комнату, вижу: лежит, еле дышит, а кругом валяются куски синтепона. Глядя на истерзанное тряпичное тело, не могу разобрать своих чувств — это гнев, тоска, жалость, боль или все одновременно?

Я беру куклу в руки, заклеиваю пластырем дыру в груди, достаю из аптечки еще моток пластырей и обматываю в три слоя. Выхожу во двор, вижу неприметную поляну. Трава щекочет ноги и напоминает волосы. Я выкапываю яму, кладу туда куклу и засыпаю землей, тихонько приговаривая:

— Все, что выдержало тряпичное тело, выдержит и человечье.

Я оживлять не умела. Обнадёживало, что время кончалось, вазе либо уже не жить, либо быть мёртвой до следующей недели.

Ты оборотень. Классический вервольф. Это не просто, знаешь ли, встречаться с вервольфом. Конечно, я делаю вид, что это ерунда, пустяк. Ведь куда более важно, как много у нас общего. Мы обожаем босанову и джаз, и хаус, и много чего еще, где есть грув: от венгерского диско до татарского фанка. Мы ценим стиль друг друга. Ты разделяешь мою любовь к книгам и даже не против смотреть со мной старые вестерны. Мы любим друг друга, ты знаешь. Но я никогда не пойму, каково быть в твоей шкуре. Каково быть другой. Ты же испытываешь это каждое полнолуние вполне буквально. Твое тело трансформируется в нечто совершенно противоположное той хрупкой нежности, что я полюбил.

Ты упрекаешь меня, что я просто не умею говорить. Не обсуждаю с тобой чувства и отношения. Что диалог со мной невозможен и наши проблемы никак не решаются. Может быть, действительно, в этом все дело. Мне особо нечего тебе возразить. Всякий раз, когда мы пытаемся поговорить, из моего рта вылетают какие-то неправильные слова. Ты слышишь их и в ответ начинаешь рычать. Иногда я замечаю, как лицо твое немного вытягивается, глаза желтеют, а на предплечьях начинает выступать шерсть. И я боюсь продолжать разговор. Что, если я действительно не умею говорить? Тогда лучше писать. Так я смогу подбирать слова заранее. И меня может не быть рядом, когда ты будешь читать то, что я написал. В этом очевидные преимущества переписки с оборотнем. Так будет безопаснее для нас обоих. Писать о личном я, правда, тоже не умею, но я записался на полугодовой курс писательского мастерства.

На первой лекции у нас спрашивали, почему мы решили пройти этот курс. Пришлось соврать что-то стандартное про детскую мечту и надежду на опубликование. Нам говорили много всего вдохновляющего, а я тем временем думал: «А что я на самом деле хочу сказать тебе?» Честно, я понятия не имею. Поэтому попробую начать с самого начала.

В тот день я сам подошел к тебе. Луна светила ярко, но до полнолуния оставалось еще несколько дней, а мне улетать наутро. Мой друг куда-то исчез, и я остался один в толпе молодых и пьяных людей, таких же, как мы, танцующих на недавно открывшейся летке. На тебе был легкий плащ с мужского плеча и черный берет. Ты носила высокие кожаные ботинки на толстой подошве. Сквозь тесные колготки просвечивали бледные ноги в татуировках. Стоя за баром, ты крутила трубочкой лед в джин-тонике. Тебе было скучно или одиноко. Или скучно и одиноко? Не помню, что я тебе такого сказал, но ты посмеялась. Ты и сама, наверное, не помнишь. С шутками всегда так, забываются, стоит их рассказать вслух.

Мы проболтались по пустынным улицам до утра, попивая теплое пиво, слушая Carry On Бобби Колдуэлла с телефона. Он оказался в избранном у нас обоих. Мы говорили, говорили, говорили, пока не добрели до твоего дома где-то между Лиговским и Суворовским проспектами. Ты не пустила к себе, мол, жуткий бардак. Даже не знаю, дело было в том, что мы только познакомились и ты держала дистанцию или у тебя и правда была там какая-нибудь обглоданная туша? Короче, я поцеловал тебя и помчался в аэропорт.

Надо отдать тебе должное, скрывать от меня свою природу ты не стала. Это было наше третье свидание, когда ты призналась, что превращаешься в волка. Сразу я не поверил и воспринял это как забавную причуду. Прошло время, прежде чем я понял, насколько ты была честна и насколько эта причуда не забавна. Но тогда я сказал себе: «Это неважно». Неважно, ведь я наконец влюбился. А теперь мне не дает покоя одна мысль. Вот сейчас, знай я о том, каково это — жить с оборотнем, был бы у нас вообще шанс на какие-то отношения? Или я бы трусливо сбежал от тебя при первой возможности?

Поначалу ты отговаривала меня, и это было честно с твоей стороны. Конечно, я тебя не слушал, ведь ты такая красивая. Я убеждал тебя, что мы должны быть вместе. «Да, мы разные, но это же здорово», — наседал я. «Куда важнее различий то, что нас объединяет». Слова лились из меня легко, и я был убедительным в своих ухаживаниях. Пока мы жили в разных городах, встречаться с тобой было очень просто, понимаю я теперь. Ты говорила, что иногда тебе нужно побыть одной, и просто исчезала на сутки или двое. А потом мы возобновляли ненадолго прерванные переписку, секстинг, разговоры по видео и обмен мемами как ни в чем не бывало. Почти целый год мы летали друг к другу, и это было волнительно, романтично, весело. Я чувствовал себя классно. Что до тебя, то казалось, со мной тебе так же хорошо. Но я был знаком с тобой только наполовину.

Ты переехала ко мне в Калининград. Это вышло спонтанно. Не то чтобы мы так решили, просто тебя выселили из коммуналки (наверное, типичная проблема оборотней без собственного жилья), и я предложил перебраться ко мне на время. Мне хотелось поскорее пройти проверку бытом и жить с тобой долго и счастливо, путешествовать по свету, в перспективе заводить детей. О том, чего хотела ты, я в тот момент не думал. Я был влюблен, поэтому был уверен, что ты хочешь того же, что и я.

Когда мы стали жить вместе, ты первым делом преобразила пространство вокруг. Над камином появились цветы, в спальне на втором этаже — импровизированный балдахин. Мне это понравилось. А вот принять то, что каждое полнолуние ты становишься диким зверем, было тяжело. Напомню, тогда я вообще не верил в оборотней. Стабильно раз в месяц ты просто убегала из дома, обычно под предлогом какой-то ссоры, скандально хлопая дверью напоследок. Я не знал, куда деться. Иногда был так расстроен, что в ступоре ложился спать, мгновенно отключаясь. Порой злился в ответ на твое поведение, замыкался в себе и ходил мрачный по несколько дней. Это тебя жутко бесило. А попытки удержать тебя во время очередной ссоры вообще не приводили ни к чему хорошему. Однажды ты даже мне крепко вмазала. Какой был скандал. В итоге я решил за тобой проследить.

В следующий раз, когда ты в ярости выбежала из дома, я выждал мгновение и отправился за тобой, стараясь оставаться незамеченным. Близко к дому был пруд и парк, где по утрам бегали зожники и опохмелялись пьяницы, а вечерами гуляли мамы с колясками и подростки на электросамокатах. По счастью, в ту ночь там было абсолютно безлюдно. Я с трудом различал твой силуэт среди деревьев, пока графитово-черные облака не обнажили полную, налитую желтизной луну.

Я увидел тебя в твой самый уязвимый, интимный момент — превращение. Это было так страшно и так странно-прекрасно. Я чувствовал себя завороженным и смущенным одновременно, как вуайерист, которого заметила голая девушка в окне, но не испугалась, а поманила к себе пальцем. Ты впопыхах стягивала с ног ботинки, когда все твое тело конвульсивно содрогнулось. Сбросив юбку сразу вместе с трусами, ты стала нервно расстегивать блузку, но снять ее не успела. В одно мгновение тебя вновь передернуло, пропорции тела исказились, кожа покрылась черной шерстью. Блузка треснула по швам и повисла лоскутами на мощном зверином торсе. Ты задрала кверху голову и завыла. Лицо твое превратилось в волчью морду с торчащими из пасти клыками.

Я боялся, что ты заметишь меня, вжался в ствол ближайшего дерева и не мог шелохнуться, а когда выглянул снова, тебя уже не было. Домой ты вернулась наутро, вся грязная, в порванной блузке и с запахом мокрой псины. Я поджидал тебя. Обычно в это время я уже в офисе, пишу иски, готовлюсь к судам. Так что к серьезному разговору ты была не готова.

Я хотел было расспросить тебя, что мне следует знать о твоих превращениях, но ты огрызнулась, что это личное. Что преследовать тебя я был не вправе. Что это глупо и попросту опасно для меня самого. Я дал слово, что больше такого не повторится. Но из любопытства стал гуглить. Писали всякое.

«А если с тобой что-то случится, куда идти? — думал я. — К обычному врачу или ветеринару? Или к колдуну какому-нибудь?» Теперь понятно, почему ты не носишь серебряный чокер, который я подарил тебе на твой день рождения. Не пойму только, почему, упомянув про свою нелюбовь к золотым украшениям, ты ничего не сказала про серебро. «Ты наверняка ела людей. Нам стоит бояться охотников на оборотней? Вампиры существуют? Тебе больно превращаться? Это наследственное? Или тебя заразил другой оборотень? Ты знаешь других оборотней? У вас есть какой-нибудь общий чат или специальное приложение?»

Я искренне не понимал, почему ты стеснялась своей ликантропии. Хотя «стесняться» — это упрощение. Прожив с тобой два года, я осознаю, что у тебя с ней гораздо более запутанные отношения. С одной стороны, ты ненавидишь эту свою особенность и она довольно явно мешает тебе жить нормальной жизнью. Но, с другой стороны, хочешь ли ты нормальной жизни? Порой я думаю, что ты не представляешь себя без волчьей стороны, и оборотничество — неотъемлемая часть тебя.

Вскоре я стал подозревать, что тебе нравится, что ты оборотень, хотя ты всегда отрицала это. Как еще объяснить твой отказ пойти хоть к какому-нибудь специалисту? Сегодня мир полон специалистов и экспертов разного толка, уж наверняка знаток оборотней нашелся бы. Но нет, ты убеждала меня в обратном. Я хотел было сказать как-то, что это просто удобно — скидывать ответственность за собственную жизнь на ликантропию, но побоялся обидеть тебя. «Ты же понимаешь, это была не я, это моя волчья сущность. Мне тут не за что извиняться», — сказала однажды ты.

Да, ты сожрала Чарли — моего декоративного кролика. Я назвал его в честь Чарльза Паркера. Великого саксофониста, одного из основателей бибопа, которого прозвали птицей. Кролик — птица. Я находил это забавным. Паркеру не было и тридцати пяти лет, когда он скончался. Тем утром я нашел то, что осталось от Чарли посреди комнаты. Ему не было и пяти. Тяжелое выдалось полнолуние. Я думал, ты хотя бы извинишься, но нет. Тогда я решил установить границы.

Мы договорились соблюдать правила. Одна из комнат в квартире теперь стала твоим логовом, берлогой. В полнолуние ты закрывалась там, уже без всяких демонстративных скандалов. Мне же запрещалось туда входить. Также пришлось купить в дом еще один холодильник, чтобы хранить там запасы сырого мяса. «А собачий корм не подходит?» — пошутил как-то я и удостоился твоего самого презрительного рыка. Ты жаловалась, что здесь мясо хуже и цены выше. Я взял эту проблему на себя. Половина зарплаты стала уходить на лучшее мясо, что можно было достать. Я нашел надежных поставщиков — местных фермеров, ведущих экологичное хозяйство. Брал говядину в полутушах, реже целых куриц (слишком большой расход, несерьезно). Свинину не брал. Ты говорила, что мясо местных свиней воняет антибиотиками. Больше всего ты любила баранину. Точнее, мясо молодых ягнят. Таких я покупал целиком. Сам никогда не разделывал, просил мясников. Но ты все равно была недовольна. Неужели питерские бездомные были вкусней? Или это все неутолимая жажда охоты?

Я продолжал гуглить и даже, к своему удивлению, нашел специалиста по оборотням — эксперта-ликантрополога. Когда обращаешься к таким людям, никогда не можешь быть уверенным до конца, что они не шарлатаны. Мы оба к такому относились скептически, но что нам стоило попробовать? Уговорить тебя было трудно, но в какой-то момент ты сдалась. Помню, ты вышла от него глубоко озадаченной и с рецептом, написанным неразборчивым почерком. Какой-то сбор редких таежных трав, я не запомнил название, только цену. Достать его было трудно, но возможно. Дороговизна, растительность происхождения и легальность распространения обнадеживали. Во всяком случае, ты хотя бы не будешь пичкать себя какой-нибудь дешевой токсичной химией, рассуждал я.

И все вроде стало налаживаться. Обычно, пересидев полнолуние в своей комнате, ты отпиралась с рассветом, поднималась ко мне наверх и ложилась в нашу кровать, стараясь не разбудить меня. Я же тактично притворялся, что крепко сплю.

Иногда ты целовала меня в висок, если я лежал на боку. Я непроизвольно улыбался этому, бормотал что-то нежное в полудреме.

Иногда, в игривом настроении, ты кусала меня за бок. Точнее, чуть-чуть прикусывала и делала вид, что жуешь. Это было немного страшно и ужасно щекотно. В меньшей степени я переживал за то, что ты оттяпаешь от меня кусок мяса, и куда сильнее — что от щекотки я неудачно дернусь и случайно заеду тебе локтем в нос.

Иногда я просыпался за пару минут до будильника и с сожалением обнаруживал себя в кровати одним. Я выходил из спальни, спускался на первый этаж и находил тебя свернувшейся где-нибудь в кресле или на диване с застывшими следами крови в уголках губ и под ногтями. Я прибирал ночной бардак, накрывал тебя пледом и, поцеловав в лоб, тихонько уходил на работу.

Иногда, после очередного превращения, когда луна уже шла на убыль, ты не вылезала из постели и могла проваляться в ней несколько дней, восстанавливая силы. Ближе к ночи я прокрадывался в спальню, стараясь не разбудить тебя. Засыпать в такие моменты было трудно. Ты знала, что после полнолуния храпишь особенно мощно? Но не так, как, например, храпела моя бабушка. Ее громогласный, но равномерный храп как будто держал строгий ритм. Твой же храп джазовый, синкопированный. Резкий всхрап стремительно сменяется свистящим посапыванием, чтобы минутой позже трансформироваться во что-то среднее между хрюканьем мопса и утиным кряком. Это бибоп. Разве уснешь под бибоп? И разве можно его не любить?

В общем, я проявлял терпение и чуткость, старался быть внимательным, не обижался по пустякам, и ты была благодарна. Тебе было трудно, но ты тоже старалась ради меня, и я это очень ценил. Я был уверен, если окружу тебя заботой, все образуется само собой.

Иногда казалось, что так и вышло. На небе светила полная луна, а ты не превращалась. Может, дело было в горьком травяном сборе, который ты стала пить, а может, сработал эффект плацебо. Или ты просто привыкла, адаптировалась. Какая разница? Я был так рад. Казалось, мы оба счастливы.

Путешествия с оборотнем — тот еще стресс. И для оборотня, и для его попутчика. Хоть ты и не превращалась уже давно, я все равно четко планировал наши перемещения с учетом лунных фаз. Не хотелось бы каких-то эксцессов. Вдруг ты обратилась бы прямо в полете? Или на паспортном контроле? Когда наш рейс в Гоа задержали почти на сутки, я был в панике, места себе не находил. Да, до полнолуния оставалось еще три-четыре дня, но мало ли что…

Я, может быть, немного невротик. Помню, после первого же занятия по писательскому мастерству нам задали придумать сюжет на тему обсессии, одержимости кем-либо или чем-нибудь. Я задумался о писательских обсессиях, которые тоже своего рода невроз. Ну, знаешь, например, на странице должно быть ровно двести слов (можешь не считать, это не тот случай). Или все слова в строке должны начинаться с разных букв, как у Довлатова. Или текст должен быть написан от первого и второго лица таким образом, чтобы не был понятен пол персонажей. У меня есть такой рассказ. Наверное, он тебе не понравился. Все что ты сказала, прочитав его, это сухое «вот тут понятно, что рассказчик — мужчина». Мне точно еще есть чему учиться.

В путешествии мы провели несколько месяцев. Гоа — это штат брезента, Аравийского моря, чеснока с мелкими зубчиками, толстых меню с сальным страницами, английского со смешным акцентом, евреев с их хршекающим грубоватым говором, состарившихся неформалов, муссонов, легкой травы, обязательного кишечного отравления, красной пыли, мусора, бездомных коров и гоняющих их по пляжу собак, пальм, баньянов и обветшалых португальских вилл, католических крестов, украшенных цветами, пучков горящих благовоний, ярких сари, разговоров с незнакомцами, потолочных вентиляторов, фруктовых соков, перебоев с электричеством, босых ног, мопедов, морских звезд цвета песка, маленьких крабиков, роющих норки-дырочки, приливов и отливов, месяца, завалившегося на спину, и медленной жизни.

Да, гоанская жизнь крутила нас в своем непредсказуемом танце. Сумбур первых дней в ритме джаз-мануша или фанданго сменился протяжным лиссабонским фаду. Здесь мы играли во взрослых и счастливых. Мы курили, изредка пили вино или что покрепче и никуда не спешили. Влипали в пустяковые неприятности, которые тут же решались сами собой. Валялись на пляже, купались в океане. Здесь рано темнело, и густо клубилась ночь. В бесконечной темноте всякий раз мы искали дорогу к нашему дому на ощупь. Мы могли часами сидеть на крыльце, наслаждаясь ночной прохладой, и вслушиваться в тишину, в глубине которой стрекотали сверчки и жужжали электричеством провода. Здесь я забыл, что ты оборотень.

Здесь было все, кроме редких таежных трав. И когда они кончились, все изменилось. Ты стала жаловаться, что тебе здесь все чуждо, что тут грязно, что индийцы утомляют, что наше съемное жилье совсем не уютное, что ты скучаешь по дому. И ты снова обратилась, застав меня врасплох. Загрызла священную корову. Карма была безнадежно испорчена. Меня охватила паника, и я тут же взял билеты назад.

Я думал, что ты соскучилась по нашему с тобой дому. Что ты устала от путешествия. Что тебе нужно продолжать пить свои травки. Что, когда мы вернемся, никаких проблем не будет. Наверное, я так тебя и не понял.

По возвращении домой все будто началось заново. Мы ссорились, ты запиралась от меня в своей комнате, оборачивалась вервольфом, а вернувшись в человеческий облик, была так измождена, что целыми днями лежала в кровати. Прописанный тебе травяной сбор ты пить отказалась. Я недоумевал почему. Не потому, что он противный и горький, объясняла ты, а потому что всю жизнь пить какие-то травы — это отрицать свою сущность. Потому что я полюбил тебя вервольфом, а теперь хочу, чтобы ты перестала им быть.

Я не знал, что делать. У меня копились вопросы, но задавать ни один из них я тебе не хотел. То ли из трусости, то ли из нерешительности. Просто прокручивал в голове диалог, который разыгрывал за нас обоих. Сам спрашивал и тут же сам отвечал. После этого спрашивать что-то у тебя казалось таким бессмысленным. Наверное, и у тебя копились вопросы о наших отношения и о нашем будущем. И как назло, ты тоже хранила молчание.

Но если страница должна закончиться вопросом, то что бы ты тогда спросила?

Я боялся бросать монетку. Я ведь мог и не бросать ее вовсе. Просто написал бы так, как сам решил. Но нет, пожалуй, этого я боялся еще больше. Лучше уж монетка.

В баре битком. Ты зашла первой и растворилась в массе людей с пивными стаканами. Я волочился следом, пока мой путь не перерезала знакомая. Саша, фамилию не знаю. Вы с ней чем-то похожи, только она точно не оборотень. Мы широко улыбнулись друг другу. Секундная неловкость, я приобнял ее.

— Как ты? Так давно не виделись! Ты ушла из моей любимой кофейни?

— Да, это отдельная история. Я как-нибудь тебе расскажу.

Она касалась меня рукой, пока говорила. Хотелось продолжить разговор, но Сашу уже утянули подруги. Помню, ты как-то сказала: «Мне кажется, ты нравишься этой девочке». Я сделал вид, что не понимаю. «Ну той бариста. Ты как-то ждал меня за столиком. Я когда заходила, она тебе улыбалась, а потом меня заметила и засмущалась». Это твое волчье чутье?

Я все еще улыбался, когда догнал тебя. Ты уже заказала пиво. Пили молча. Мы с тобой словно замерли.

— Как твой писательский курс? — ожила ты.

— Прислали новое задание. Надо выбрать какое-то событие из жизни, недавнее, и, отталкиваясь от него, придумать сюжет.

Я отпил немного пива и продолжил:

— Потом нужно подкинуть монетку. Если решка — сюжет от этого события развивается в положительную сторону, а орел — наоборот. Типа, событие ведет к чему-то плохому.

— Прикольно! И что ты выбрал?

— Пока ничего, — соврал я. — А ты бы что выбрала?

Нам было из чего выбирать. Мы опять поссорились. Ты улетела к родным (интересно, они тоже оборотни?). Ты вернулась. Мы помирились. Наверное. Тут я почувствовал на себе Сашин взгляд, он дотянулся до меня с противоположного конца барной стойки. Прослушал, что ты ответила.

Событие, что я выбрал, случилось, когда мы с тобой зашли в бар, — это встреча с Сашей. Я представлял, как сюжет будет развиваться дальше. Представлял новую встречу с ней. Я шлю ей спонтанный «привет» в директ. Она соглашается спрятаться со мной в непопулярном кафе и выпить вина. За нейтральными разговорами о том и сем неловко спрячутся догадки, пока я наконец не скажу ей прямо, к чему эта встреча. Просто Саша давно мне нравится (так глупо, да? Я ведь тебя люблю). Саша снова коснется меня рукой и скажет: «Да, так бывает. Я не из осуждающих». Потом мы с ней допьем вино, и в конечном счете последует нечестный по отношению к нам всем поцелуй. Я был уверен, что так и будет, если выпадет орел. Или решка. Ненавижу принимать решения. Я так хочу стянуть с себя эту удушающую, колючую ответственность.

— О чем задумался? — спросила ты, беспокойно водя пальцем по кромке стакана.

Я подбросил монетку. Не помню, откуда она взялась в руке. Как и мои ладони, монетка была теплой и влажной. Одна индийская рупия. Память о нашем с тобой путешествии, оставленная на сдачу. Может, все еще будет хорошо? Ловлю монетку в кулак. Ловлю твой взгляд в мои глаза. Не могу его описать. Знаю только, что вот в тот момент он был очень-очень значим. Как взгляды Райана Гослинга и Эммы Стоун в «Ла-Ла Ленде». Никакая Саша так никогда не посмотрит. Орел или решка? Это уже…

— Неважно, — ответил я нам обоим, поцеловал тебя и, не глядя, спрятал монетку в карман.

На писательском курсе нас учили выстраивать сцены, основанные на конфликте. Прописывая такую сцену в качестве домашки, я долго думал, как бы описать наш с тобой конфликт, не выдав сокурсникам твою маленькую тайну. Например, ты хочешь переехать в другой город. А я уговариваю тебя остаться со мной. Это, конечно, ерунда по сравнению с тем, что ты оборотень. Но в сцене все должно быть не тем, чем кажется. Поэтому давай мы как бы просто поссоримся из-за переезда.

Представь, ты лежишь на диване, глаза сонные. Я сижу в кресле напротив, ноги поджал под себя, руки скрещены на груди. С винила плачет Колтрейн. In A Sentimental Mood. На русский «Гугл.Переводчик» предсказуемо переводит sentimental как сентиментальный. Значение «сентиментальный», по словарю Даля, — приторно чувствительный, изнеженно трогательный. Значение sentimental по Оксфордскому словарю — of or prompted by feelings of tenderness, sadness, or nostalgia. Так чем же наполнена наша комната? Приторной чувствительностью или нежностью, грустью и ностальгией? Решай сама.

— Не хочешь говорить? — хрипло спросонья спрашиваешь у меня.

— Почему?

— Мы договорились, что вечером поговорим. Ты пришел с работы и опять молчишь.

— Давай говорить.

Мы молчим. Молчим, молчим, молчим.

— Что скажешь? — наконец выдавливаю я из себя.

— Я что скажу?! — Сонливость моментально улетучивается, ты садишься и смотришь мне в глаза. — Я от тебя жду какого-то решения.

— Если ты думаешь, что по щелчку пальцев я все брошу и перееду с тобой в Питер, просто потому, что ты так хочешь, то нет. Так не будет.

— Ясно. Понятно. Спасибо хоть, что наконец это сказал.

— Ну, а как ты себе это представляешь? Здесь есть все, мы живем в двухэтажной квартире, я зарабатываю. Думаешь, я не искал там варианты с такой же зарплатой? Их нет, ты сама это знаешь.

— Мы переедем, потому что твоей любимой здесь плохо! Вот и все. Это же так просто.

— Это вообще не просто.

— Ты обещал мне. Когда я переехала к тебе, был уговор!

— Слушай, это было два года назад, мы…

— Это нечестно! — перебиваешь ты, твой голос дрожит, губы искривляются. — Я переехала к тебе в этот сраный город! А ты ради меня ничего не можешь!

Ты вскакиваешь с дивана, отпихнув журнальный столик, на пол летят кружка с недопитым чаем, телефон, пульт от телевизора. Ты хлопаешь дверью, а я слышу слезы, щелчок замка и утробный волчий рык.

Что, если волк не может жить в неволе? Что, если жизнь со мной для тебя — неволя? После таких сцен и мне хочется сбежать. Я и сбегал порой.

На очередной лекции нам рассказали, что длинные описания в тексте как бы замедляют течение времени, а короткие предложения, наоборот, его ускоряют. Пока мы обсуждали, как в тексте работает время, я задумался, работает ли оно вообще. По-моему, время давно перестало работать. Что-то сломалось, потому что теперь мне кажется, что полнолуния длятся вечно, а промежутки между ними стали так коротки. Я стал больше уставать и чаще уходил из дома. Хорошо, что мой брат прилетел из Москвы на каникулы. Я мог поделиться с ним своими тревогами и спросить совета.

Когда я пришел в гости, мой брат разбирал довоенный немецкий аккордеон. Внутри были трупы паука и пчелы. Я записывал голосовое клиенту по работе, и мой брат спустил штаны, чтобы показать мне жопу. Обычно он так не делал. Я рассмеялся, и пришлось начать запись заново. Мой брат тоже начал заново спускать штаны. Пришлось написать текстом. Я сказал, что голоден. На самом деле я хотел сказать, что моя девушка — оборотень, но не решался. Мой брат ответил, что есть паста, но он хочет вина и чего-нибудь еще, поэтому нам нужно в магазин. Я не хотел никуда идти.

Мы вышли на улицу. У моего брата не было списка покупок, он ходил в магазин по наитию, и это никогда его не подводило. По пути мой брат возмутился, что алкоголь продают только до девяти. Я ответил, что такой закон. «Кто принял такой закон?» — недоумевал мой брат. «Это тебе у своего отца надо было спросить». Отец моего брата был депутатом. Он умер несколько лет назад. Мой брат ответил, что было бы несправедливым по отношению к отцу помнить только хорошее. Если про мертвых людей говорить только хорошее, а все плохое забывать, то зачем тогда вообще стараться жить правильно? Все равно все плохое забудут, и останется только хорошее. Наверное, многие с этим не согласились бы, но я согласился.

Добрели до продуктового. Мой брат купил газировку, чипсы, вино и еще что-то тяжелое. Девушка за кассой во всем обтягивающем была вежливой и с накладными ресницами. Мы пожелали друг другу приятного вечера.

Вернулись домой. Оказалось, что пасты нет. Я посмеялся. Все же надежнее было составить список. Я собирался уезжать, а про тебя так и не рассказал. Тут мой брат предложил остаться посмотреть фильм, «Трудности перевода» с грустным Биллом Мюрреем. Я остался. Ужинал чипсами с фантой. Просил разбудить меня, если начну засыпать, и отправить домой.

Мой брат тыкал в меня пальцем, тормошил за плечо. Потом положил на меня своего пса — старого, толстого джек-рассела. Я сказал, что просьба отменяется и будить не надо.

Проснувшись, чувствовал себя паршиво. Упрекнул брата, что он не разбудил меня, как я просил. Он оправдывался, мол, я отменил свою просьбу. Я сказал, что сонный я развел его, а он повелся на эту уловку, как додик. Мой брат предложил сыграть для меня на гитаре. Это было красиво и трепетно, словно я еще спал. Я спросил, его ли это сочинение. Он ответил, что да, и очень серьезно попросил не называть его додиком. Он талантливый музыкант. Совсем не додик.

Пора было уходить. Стоя в двери, я все еще не знал, как у него спросить. Я не мог признаться, что ты оборотень, он бы не понял. И это все-таки наша с тобой тайна. Поэтому я решил говорить иносказательно. Типа, ты хочешь переехать назад в Питер, а я нет. Из-за этого каждый месяц ты устраиваешь скандал, а иногда и чаще. Мой брат посоветовал тебя бросить. Мы обнялись на прощание. Я люблю его, но он ничего не понимает в отношениях.

Ты стала холоднее в постели. Ты говорила, что боишься потерять контроль. Что бы случилось, если бы прямо в процессе ты обратилась? Раньше ты не переживала за это, и я даже не думал, что такое может произойти. Может быть, дело во мне? Может быть, я перестал привлекать тебя, как раньше? Или так бывает во всех парах и нужно как-то проработать этот вопрос? Попробовать что-то новое? Ты утверждала, что проблема не во мне. Но я стал чувствовать себя менее уверенно. С каждым разом проявлять к тебе внимание становилось все сложнее и сложнее. Меня охватывала какая-то неожиданная робость, которую мне все труднее было преодолеть. Порой мои попытки заигрывать с тобой казались такими нелепыми, неуместными, как если бы заяц попытался пристроиться к облизывающейся на него волчице.

Я похудел, ты поправилась. Нас обоих это нервировало, но по разным причинам. Меня — потому что я стал хуже спать, не успевал позавтракать, убегая на работу, забывал пообедать, разгребая корпоративную почту, чаще курил и в целом ощущал себя обескровленным. Тебя — потому что ты превращалась все чаще. Сначала дважды в месяц, затем трижды, а бывало и еженедельно. Ночью ты могла за раз съесть целую тушу, которую я купил тебе на месяц вперед. И хоть я уверял тебя, что все, по твоим словам, лишние килограммы откладываются исключительно в правильных местах и ты становишься только сексуальнее, заверения зайца волчицу не убеждали.

А вот что беспокоило меня больше всего, так это то, что ты начала обращаться еще и тогда, когда мне самому было плохо. Я, конечно, был рад, что мы так сблизились и ты так сильно чувствуешь меня, но стал быстро уставать, ведь теперь нельзя было показывать, что я в плохом настроении. В праве грустить и злиться мне было отказано. Я сам себе в этом отказал, ведь не хотел провоцировать тебя. Приятного мало, когда ты превращаешься в жуткого зверя не только из-за своих проблем, но еще и из-за чужих, пусть даже это проблемы твоего любимого человека. Такая вот у нас связь.

Но я верил, что все еще наладится. Я приспособлюсь, или у тебя все пройдет. Может, нужно больше времени, чтобы тебе свыкнуться с обстановкой. Но становилось только хуже. Я обвинял тебя, что ты не хочешь меняться, а ты обвиняла меня, что я не хочу тебя понять. Но я очень хочу. А еще хочу рычать и выть подобно тебе. Мне кажется, что это куда легче, чем вымучивать из себя человеческие слова. Ты можешь поспорить. Если все время выть и рычать, не только заболит глотка, но и всех вокруг распугаешь, и чужих, и своих. Думаю, мы оба правы.

Ты боялась, что я в любой момент могу тебя бросить и выставить за дверь. Я недоумевал, почему спустя два года совместной жизни ты до сих пор так думала, ведь нас столько всего связывает и мы любим друг друга. Странный способ ты выбрала для борьбы с этим страхом.

Первый час я всегда имитировала деятельность. Приклеивала и переклеивала лист, намечала набросок, стирала, снова намечала. Когда все заканчивали, я была на середине. Преподавательница ходила от мольберта к мольберту и остановилась у моего.

— Мёртвые, не дышат совсем. Вставай.

Я встала из-за мольберта и отошла назад, чтобы преподавательница могла поправить рисунок. Она сразу заняла моё место, стала править, прошлась по горлу, вытянула его вширь, всё сделала больше. Прервала изумрудный мазок и оставила вазу полумёртвой, дальше мне. Я оживлять не умела. Обнадёживало, что время кончалось, вазе либо уже не жить, либо быть мёртвой до следующей недели.

—  ?

— Что? — Преподавательница что-то сказала, но я услышала только странный звук и вопросительную интонацию, никаких слов.

— Домашку покажешь? Кубики, — наверное, повторила она.

Кубики у меня волосатые и кривые, не нужно, чтобы их видели.

— Давайте не буду?

— Ну как хочешь.

Преподавательница смотрела в окно, похолодало.

В кабинете уже никого не было.

Стемнело, фонари работали только вдоль университетского забора. Нет, ещё в сторону жилых домов, но мне в противоположную. Ветер задувал в рукава и, как холодная вода, растекался по коже. Однокурсники дошли до поворота, пока что их можно различить как отдельных, правда, с трудом, со спины они одинаковы. Перебежав дорогу, они исчезнут между гаражей. Станут цельными и неразделимыми.

Не знаю, кто из них кто, но одна из них Лиля. Я не хотела ехать одна, а с Лилей хотя бы можно поговорить. Я в целом только с Лилей и общалась.

Из-за снега я шла медленно, как никогда не хожу, а лёд постоянно сбивал меня с ног.

Когда я всё же дошла до метро, никого уже не было.

Пахло рвотой и сыростью. Газеты уже не раздавали, но в контейнере у входа лежала целая стопка. Эскалатор вниз не работал, вверх — скрежетал. На лестнице я не пропускала ступенек, спускалась аккуратно. Я до сих пор ощущала ветер на руках, как покалывало кожу. Я ждала, когда ветер высохнет. На станции пахло мокрой пылью.

—  .

Никто из людей напротив мне не нравился, я любила скетчить старых и спящих. Они либо не смотрят, либо радуются, что кто-то всё ещё считает их достаточно красивыми для искусства. Настроения у меня не было. Вообще, по настроению и не работают, но мне всё равно.

Я перенесла единственное пустое место напротив на бумагу и попыталась убрать скетчбук. Он упал в слякоть, стёкшую с моих же ботинок.

— Салфетку дать? — сказала Лиля.

Она всё это время сидела рядом со мной. Ужасно. Нужно было поздороваться или хотя бы заметить.

Поезд ехал дальше. Свободных мест было то больше, то меньше. Двери снова открылись, а мне оставалось сидеть ещё два закрытия дверей. Я надеялась, поезд застрянет, остановится и мы будем сидеть-стоять в тишине хотя бы лишние десять минут.

Здороваться поздно, а обсуждать подкурсы глупо. Может, у неё наконец появились новые наушники, я помню, ломались. Лиля сидела без наушников. Наверное, новых не было.

Двери открылись.

— Тебе выходить.

— Я сегодня не домой.

— А куда?

Зачем сказала… Я всегда еду домой.

— К бабушке. — Я посмотрела на схему метро. — Через три.

Лиля кивнула и больше не говорила. Она наверняка поняла, что никакой бабушки у меня нет, не знаю как, но точно поняла, я слишком резко сказала про бабушку. А может, не надо было говорить про станцию, тогда она бы сама спросила, и мы бы сейчас говорили. Я вдруг осознала, что она запомнила мою станцию, зачем она это помнит? Мы даже не полноценные подруги.

Двери закрылись, вагон отъезжал. Лиля на меня не смотрела, но я всё равно помахала ей на прощание. Из тоннеля гудел мой поезд в обратную сторону.

Здесь ужасные двери. Они скрипят и не дают незаметно опаздывать, хотя опоздания замечает только преподаватель.

Лиля заняла мне место, но не поздоровалась. Только убрала сумку, чтобы я села, и положила голову мне на плечо. Мне не нравилась тяжесть её головы. Преподаватель говорил тихо, казалось, для себя.

— А по этому будет какой-то зачёт или чё? — сказали на другом конце ряда.

Я не помнила.

— При зачислении говорили, что это вообще по желанию, главное — на остальное ходить, — объяснила Лиля.

— И просмотр сдать! — почти крикнули где-то сзади.

— Пожалуйста, тише или идите домой.

Никто не замолчал. На секунду посмотрели на преподавателя и стали чуть тише.

— Ага.

— Да.

— Просмотр этот.

— Боюсь пиздец.

— Да ладно вам.

«Да ладно вам», — сказала Лиля. Зачем она их успокаивала? Почему не спрашивала, где я была? Зачем она вообще говорила с ними, а не со мной.

Они напоминали телевизионные помехи, когда серый шум и непонятные звуки, а сквозь пробиваются острые голоса фильмов.

Когда говорила я, слушала только Лиля, я знаю, слушала, даже запоминала, но говорить расхотелось. Они не смотрят, не отвечают.

Преподаватель читал слишком тихо, а презентация выводилась на дальнюю стену. Надо бы пересесть ближе, но там никто не сидит. Я когда-то сидела. Посидев с Лилей, я уже не хотела сидеть одна.

В гардеробе Лиля снова заговорила со мной. Она говорила, пока мы одевались, по пути к метро, в метро, наверное, тоже — я перестала слушать. Я отвечала автоматически, даже не думая что. Жаль, мы не одно целое, мне бы хотелось просто быть рядом и всегда знать, что она хочет сказать, без надобности отвечать. Чтобы она тоже знала.

Из-за Лили я выходила из дома на двадцать пять минут раньше. Я никому об этом не говорила, не договаривалась с ней, но обычно успевала приехать так, что мы встречались на входе или уже в кабинете. В гардеробе не было её куртки.

Мы начали, а один мольберт так и стоял у стенки. Преподавательница подошла ко мне в четвёртый раз, а один стул так никто и не занял.

Изумрудный показался мне серым, ваза опять не дышала. Я не знала, как это писать, прижалась к планшету лбом, дерево было шершавым, он должен был меня успокоить. Как стена или холодный стол, но планшет неустойчив, и его шершавость — обычная острота нечаянных заноз. Здесь больше не пахло краской. Раньше я могла говорить цветом, я пришла сюда, чтобы говорить лучше. Мои работы меня отторгали. Всё смешивалось в пятно, и моё пятно больше меня не отражало. Я устала.

Мне нравились здешние туалеты, старые и убитые. Чистые везде, кроме раковин. Раковины всегда были в краске, уставшие; краска стала частью места и не смывалась, только забирала новую. Как и все до меня, я пришла смывать цвет.

Я открыла кран и вообще не думала о напоре, лист потерял форму, кажется, рвался. Ваза уплывала и исчезала в трубах, там все работы становились одной. На выходе я бросила лист в помойку.

На пальто остались белые волосы, не мои. Крючок в гардеробе так и висел пустым.

С папкой тесно, она давила на плечо и добавляла метр к телу. Я шла медленно, чтобы она не била меня по ноге, — не помогало. Перебежав дорогу, я шла вдоль гаражей, здесь громкий ветер и красная ржавчина. Одной неуютно. Кажется, я не туда свернула, я остановилась у развилки, которой никогда раньше не видела.

Зимой всё тише, поэтому слышно, как сзади шлёпали лапы и цокал лёд. Собака громко дышала и смотрела на меня, будто знала. Я её не знала, но решила, что лучше знать. У меня нет еды, только тёплая вода.

В детстве у меня почти что была собака. Я подобрала её у дороги к посёлку. Родители не пускали её в дом, следила за ней только я. Как-то я вышла заменить замёрзшую воду тёплой, а собака пропала.

Мне сказали, сбежала, но я знаю — умерла, она бы не ушла без меня.

Здесь не во что налить воду, а чтобы она пила из ледяной лужи, нельзя.

Собака шла за мной, грустная, но забавная. У метро я купила ещё воды и попросила пластиковых мисок. С собакой мы вернулись к гаражам, чтобы никто не видел, люди не любят, когда подкармливают брошенок. Интересно, какими собаки видят гаражи, кажется, они не видят красный. Напившись, она привела другую собаку, новая — без левого уха и совсем худая.

В них что-то, чего нет во мне. Они готовы смыть всю работу и написать так же, но на сантиметр правее. Они не стыдятся. Они лучше. Они близки. Они — Они.

Их нет отдельно. А я так не могу, нам не стать целым. В их неразделимости я буду не к месту, как белый в акварели.

Пока ехали домой, поезд остановился между станциями, нам периодически напоминали сохранять спокойствие, что поезд продолжит движение, но он не продолжал. Я рассказывала о собаках, как завтра пойду им помогать. Лиля слушала и почему-то смотрела прямо на меня. Хотелось, чтобы поезд всё же поехал или чтобы она отвела взгляд.

— Сейчас всегда темно, как ты пойдёшь? — Ей казалось, собаки могут меня покалечить.

— Пару часов светло, тогда и пойду.

Лиле совсем не нравился мой план, я хорошо видела в темноте, я не понимала проблемы. И я не одна, там собаки. Не знаю, почему ей не всё равно, но мне приятно.

— Давай вместе тогда.

Мы никогда не виделись вне занятий, пойти вместе куда-то, кроме метро, — прекрасно. Правда, вести Лилю к ним нельзя. Если они понравятся ей больше меня, я окажусь не нужна. Она им точно понравится, но они наверняка не примут её. Я посмотрела на её голубые ботинки, собаки любят голубой, они его видят, может, и примут, но я сомневалась. Пойду одна. Лиля не как собаки.

Собаки сжались общим клубком и пытались согреться, но, увидев меня, стали распутываться. Сколько нужно еды, я не совсем понимала, но пока доставала тёплые контейнеры, не забывала: важно не перекормить. Смесь из гречки, консерв и корма не особо приятно пахла, но была вкусной. Под каждую тарелку я подкладывала картон, чтобы еда не так быстро остыла. В этот раз их было пять: знакомая мне по отсутствующему уху, коричневая с тяжёлым дыханием, пятнисто-серая, маленькая и грязная без задней лапы. Кажется, они были без свежих ран, я не могла разглядеть, целы ли лапы. Здесь часто разбрасывали реагенты. Я не хотела, чтобы они умерли, как моя из детства. Им нужен дом.

Я никогда не связывалась с приютами, плохо понимала, как всё работает, но ночью нашла приют, который вроде мог приехать за ними. Они могли держать всех у себя, пока не найдут новых хозяев. Старых могло и не быть, ни у одной собаки не было ошейника, а одна, скорее всего, на улице и родилась.

Интересно, заметил ли кто-то, что я не пришла на рисунок.

Нужно было заполнить анкету. Имя, телефон, вид, фотография, город, адрес нахождения, описание ситуации, есть ли угроза жизни, готова ли помогать финансово, могу ли приходить в приют. Я сфотографировала собаку без уха и поняла, что собак слишком много. Анкеты наверняка рассматривают отдельно и неизвестно, как быстро. На сайте был телефон, я закрыла анкету, набрала номер и дожидалась ответа.

Я не хотела стать брошенкой. Боялась ей стать с самого зачисления. Тебе всегда грозит исчезновение, можно не сдать просмотр, ничего не добиться, ничему не научиться, выгореть, сгореть. Знала, как говорят о брошенках, видела, как высмеивают в интернете или здесь, в академии. У нас была одна, вначале ходила счастливая, работала больше всех, со всеми общалась, а в один день исчезла. Трижды после переклички за её именем была тишина, а потом она и из списка исчезла. От неё не осталось ничего, кроме слова «брошенка».

Брошенки просто не смогли, ослабли, не выдержали. Были лишними. Их не должно быть.

Я просыпала занятия, медленно работала, вообще не приходила. Я окончательно устала. Если не приходила, ждала сообщения или звонка, кто-то ведь должен заметить отсутствие. Я ждала, что Лиля приедет узнать, что со мной. Глупо. Лиля даже не знает, где я живу. Я спала днём, а ночью лежала, разглядывая свои работы. Работы потеряли часть цвета. Стали сине-жёлтыми, фиолетовыми, серыми.

За первую часть занятия я не сделала ничего, я смотрела на Лилю. Она иногда смотрела в ответ и улыбалась, но только ртом. Кажется, она ещё что-то спрашивала.

Преподавательница отпустила нас на перерыв, и я молча пошла за Лилей.

Лиля любила сидеть на подоконнике, на нём нельзя сидеть, мы сели. На нём холодно.

— Точно ничего не случилось? — Лиля выглядела как когда поезд остановился в тоннеле и неспокойно звучала. Я сделала что-то не то.

Я откусила сэндвич, позавчерашний.

— Просто без настроения, — соврала я.

—  ?

Я вытащила склизкую колбасу из засохшего хлеба, лизнула — точно испортилась, по запаху тоже. Сладкий запах. Я всё равно надкусила. Прилипшая к нёбу, она горчила, языком снять не получалось. Я понюхала оставшийся сэндвич.

—  ?

Лиля продолжила говорить. Она не хотела, чтобы я это ела.

Я отвернулась.

Сделала ещё укус. И ещё.

—  !

Колбаса кончилась, и остался скукожившийся лист салата, липкий сыр. Сыр съела первым, у него почти не было вкуса. Странно, жёлтый должен быть вкусным. Я посмотрела на Лилины голубые ботинки, интересные, но смотреть на них неприятно. От них неспокойно, будто что-то точно случится. Я посмотрела Лиле в лицо. Она добрая, не пнёт. Лиля знакомо пахла. Мой человек.

В 2012 году я должна была поехать на летние Олимпийские игры в Лондон. Спортсменки, с которыми я встречалась на десятках соревнований в семь, восемь, девять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет, стали олимпийскими чемпионками. А я нет.

Надпись на белой пластиковой двери: «Перед тем как зайти в бассейн, посещение душа обязательно». Захожу в душевую, там пар и буйство тел. Пожилые женщины, взрослые, юные, подростки, дети, крошечные дети. С волосами на лобках и без, с обвисшими огромными грудями и без намеков на грудь. Для одиннадцатилетнего ребенка-спортсмена тела — это инструменты. Тело — объект, телесность — асексуальность. Эти женщины в душевой — неотъемлемая часть Дворца [водного спорта]. Они ненастоящие. Наверное, они просто из резины, которая не портится от воды. Душ — лейка сверху, кнопка снизу. Температура воды — как повезет. Играю в горячо-холодно.

Выхожу из душевой, сразу окатывает холодным воздухом. В запах хлорки хочется окунуться и остаться в нем навсегда, забрать его с собой.

По ГОСТу при хлорировании воды уровень свободного (остаточного) хлора должен быть не менее 0,3 мг/л (для комбинированного метода очистки — не менее 0,1 мг/л), связанного хлора — не более 0,2 мг/л, а водородный показатель (pH) должен быть в диапазоне 7,2−7,6.

Дворец [водного спорта] — совокупность восьми дорожек длиной пятьдесят метров. Четыре из них — путь в профессиональный спорт, к «Олимпу», к «играм». Стены — синяя мозаика с вкраплениями красного, желтого, оранжевого. Абстракция под названием «Море на закате». Пол устлан черным маасдамским сыром — резиновым покрытием в круглую дырку. Выходцы из лягушатника не должны разбить себе голову, летая по периметру бассейна. Скольжение не всегда хорошо. Одно дело «в» бассейне, в кроле, например, а другое — скольжение с полетом и фонтанами детской крови. Поэтому маасдамский сыр. На дне бассейна видятся I-образные (с засечками сверху и снизу) линии, все пространство выложено плиткой 12,5×25 см.

Первый прыжок в воду — самый неприятный момент тренировки. Всхожу по мокрой ступени на тумбу, наклоняюсь, выставив правую ногу вперед, пальцами рук касаюсь шершавой поверхности, отклоняюсь назад, прыгаю. В воду входят кончики пальцев, ладони, запястья, предплечья, плечи, голова, грудь, бедра, икры, ступни, пальцы ног — немного каленого железа в каждом дне. Переворачиваюсь на спину, пару секунд дрейфую. Любимый незаконный прием — подтягиваться левой рукой на дорожке, помогая себе плыть. За пять метров до конца бассейна вижу флажки, переворачиваюсь, касаюсь пальцами стенки, делаю кувырок.

Каждый день я здесь, плыву. Дельфин, спина, брасс, кроль, дельфин, спина, брасс, кроль.

Один день — один первый прыжок, и, слава Посейдону, он уже позади.

Плотность воды — фактор, определяющий условия передвижения водных организмов и давление на разных глубинах. Плотность воды в 800 раз больше плотности воздушной среды. И я преодолевала ее шесть раз в неделю по два часа в день.

Пресная вода обладает максимальной плотностью при +4 °С. Температура олимпийского бассейна — +28 °С.

В толще воды давление возрастает на 1 атм на каждые 10 метров глубины. Максимальная глубина бассейна во Дворце [водного спорта] — шесть метров. Чем чаще ныряешь, чем дольше остаешься на глубине, тем меньше давит на уши и голову. Маленькие фокусы маленьких пловцов.

Мы были крючками для ключиков, оброненных женщинами с поролоновыми палками для аэробики. Нырнуть, схватить ключик, лечь на дне, медленно вынырнуть.

Средняя жизненная емкость легких взрослого человека — около 3500 см³. У спортсменов она больше обычно на 1000—1500 см³, а у пловцов может достигать 6200 см³.

Тренировка, упражнения, меньше минуты на разговор в конце бассейна около бортика, пока тренер не погонит командную колесницу дальше. Вода не место для разговоров — это место для случайных касаний. Хотя бы парой линий на подушечках пальцев дотронуться до ноги определенного впереди плывущего. Нас разгоняют, заставляют не прекращать движение от бортика до бортика, от бортика до бортика — от бортика до бортика — от бортика — на руках, на ногах, комплекс, утяжелитель, специализация, на скорость, на дистанцию.

Только в воде я чувствую свое тело, тот факт, что оно у меня есть. Чувствую свои сильные ноги. Руки, спину, пресс, плечи. В воде мое тело делает ровно то, что я хочу. Я чувствую силу, гибкость, чувствую мышцы, сухожилия, связки. На суше оно мне не нравится и никогда не нравилось. А в воде нравится всегда, потому что в воде нет «красоты», в воде есть только сила.

Считается, что красоту в бассейне отрицает одна только необходимость носить шапочку. Высшая степень принятия своей внешности: я спокойно могу смотреть на себя в шапочке. Любимой, где на боку написано Arena. Это та же, в которой я ездила на все соревнования, ходила на все тренировки. Слава богам за то, что резина разлагается дольше 100 лет, это значит, что у меня в ней будет еще много заплывов.

В детстве был черный купальник Arena с неоново-зелеными полосками по бокам вдоль тела. Из него я выросла, но в 27 купила почти один в один. Есть купальники, которые «Арена» производит из года в год, немного меняя положение неоново-зеленых линий на купальнике. На моем новом они расположены иначе, чем на «том самом» прошлом, но заметить это могу только я.

В открытом словацком бассейне температура воды ниже олимпийских двадцати восьми градусов. Раньше других заканчиваю заплыв на длинную дистанцию, выныриваю, подтягиваюсь, сажусь на бортик. Есть немного времени, пока другие доплывут. Подтягиваю колени к груди, снимаю шапочку. Конец тренировки — не фильм, в котором мокрые волосы небрежно, но очаровательно ложатся на плечи. Вместо этого следы от очков под глазами и синяки, контрастирующие с красноватой от хлорки кожей. Я смотрю на плечо, на нем капли, под каплями маленький шрам. Во время прошлого приезда в лагерь на сборы год назад, по требованию мальчика, которого мы называли USA, я открыла окно настежь, оно прошлось по плечу. Не помню, стало ли в комнате свежее от воздуха после дождя. Это мой любимый шрам, самый красивый.

Отдых нужно было заслужить каплями пота. Воскресенье — день без тренировок. Отдыхом считалась все та же пробежка десять километров, но ее разбавляли купанием. Наконец не плаванием, а возможностью поплескаться в бассейне, который почему-то находился в лесу. Может, мне приснилось? Может, это сон в лихорадке по дороге на сборы?

Нам с подругами захотелось мороженого. Оно в лагере, а до него бежать через лес. Лес, как река — одна полоса для машин делит его на правый и левый берега. Никогда, ни-ко-гда тренер не разрешал нам бегать одним, а тут. Нас трое, мы бежим и машем полотенцами проезжающим машинам — это раз, разворачиваемся и убегаем от начавшей тормозить — это два, мы в лесу — это три, кислотные купальники на детских телах не скрыть среди деревьев. Нас спасают водители, застревающие в пробке и сигналящие выходящим из той самой машины мужчинам. Машина уезжает. Никогда бы не подумала, что можно ощутить себя запертой в открытом пространстве.

Лес не бассейн — ни у кого из нас в нем нет преимуществ.

Плыву на спине в пяти метрах от дна и в метре от поверхности. Вижу, как мой выдох становится гейзером, углекислый газ рвется к поверхности, в отличие от меня. Поверхность никогда не гладкая. Плыву на спине под водой и вижу линии, которые должны составлять потолок, переворачиваюсь, выныриваю, в почти-глади отражается голубая плитка, составляющая дно.

Для того, чтобы вылезти из бассейна, нужно выпрыгнуть из воды, подтянуться и опереться голенью о бортик. Бортик — белая пластиковая решетка. На правой голени всегда синяк. Вход в воду — холодно, выход из воды — больно. К синяку на ноге привыкаешь за несколько дней, он так и остается с тобой, но ты не видишь его и не чувствуешь. А холод режет каждый раз, каждый.

Плавание не приносит мне удовольствие. Плавание вызывает раздражение, желание морщиться от неприязни и каждые минуту-две-три смотреть на часы в ожидании конца тренировки. Нужно только перетерпеть, каждый день, каждый день.

Другим бассейном может быть и «тот самый». Из Дворца [водного спорта] я ушла в четырнадцать лет. Взрослой я вернулась [на двадцать шесть минут]. В почти том же купальнике.

На входе-выходе во Дворец металлические рамки — их раньше не было. Слева буфет, там сок в кубиках для меня и кофе для мамы (а как иначе сидеть 2 часа ждать, пока у меня закончится тренировка. Одна чашка утром — черный кофе, одна вечером — с молоком). Я прошла через рамки, а справа не буфет, а магазин с товарами для плавания. Всегда и везде пахло хлоркой, даже когда еще не успела зайти в само здание — пахло. Пахнет и сейчас.

В двадцать семь я подхожу к стойке, где меняют картонные абонементы на браслеты с ключиками. Красные для девочек, синие для мальчиков. Первый вопрос от администратора, с которой мы встречались 6 дней в неделю сколько-то лет подряд: «У вас есть абонемент или вы первый раз?» И что ответить? «Добрый день, одиннадцать лет назад я была здесь каждый день, но потом, вы представляете, у меня поломалось сердце, и я перестала приходить. А еще вы с победами меня поздравляли, а еще открывали трибуны, чтобы мы могли прогулять тренировку, а еще, еще». Я ответила: «Да, впервые».

Я получаю красный браслет, поворачиваю направо, иду в сторону лестницы к раздевалке. Четырнадцать ступенек из камня под мрамор, пролет и еще четырнадцать. Не очень справедливо, что на «мужской стороне» (от стойки администратора налево) помимо раздевалки — тренерская, спортивный зал для сухих тренировок по субботам (но это все не так интересно), так там еще и вход на трибуны! Неинтересная правая сторона и женская раздевалка. Мне не девять и не четырнадцать, я не хочу быстрей-быстрей в бассейн, мне некого высматривать среди выходящих из мужской раздевалки. Нет нетерпения, есть страх. (Почти) все осталось как есть. Все точно так же, но я не я.

Захожу в душевую, там те же резиновые женщины, бесконечно нажимающие на кнопку подачи воды. Вода не останавливается, и они не уходят. Тот же пар, то же буйство тех же тел. Купальник нужно надевать после душа. Я помылась, сняла полотенце с перекладины, вытерла свое (теперь уже) неспортивное тело. Маленькая спортсменка задела меня очками, пробегая мимо. Она открыла дверь, я увидела несколько метров своей дорожки. Рядом стоял человек, заметила его круглую спину и руки, которые он держал за спиной сцепленными в замок. Я стояла в проходе между душами до тех пор, пока какая-то из ранее резиновых женщин не попросила пропустить. Я не знаю, был ли это мой тренер, но не смогла заставить себя выйти и проверить. Это было еще сложнее, чем прыгнуть с семиметровой вышки. Чем дольше стоишь на краю и смотришь вниз на тех, кто оттягивает для тебя дорожки, тем меньше вероятность, что ты прыгнешь.

Выхожу из душевой в дверь противоположную той, что ведет в бассейн. Иду к своему шкафчику. Достаю вещи, достаю и надеваю сначала наушники, только потом надеваю джинсы, топ, футболку, свитер. Я не готова слышать звуки Дворца [водного спорта]. Опустив глаза, прохожу мимо женщины, которая, как и те, что в душевой — просто кукла. Сидит на стульчике при входе вечность. Двадцать восемь ступенек вниз. Я отдаю ключ администратору, чтобы она вернула мне не картонный абонемент, а права. Я не хочу смотреть администратору в лицо. Я вспомнила, что ее зовут Виталина Сергеевна.

Она как будто просыпается, вглядывается, всматривается в мое лицо в очках, в мокрые волосы и произносит: «Маша! Как давно я вас не видела! Что же вы перестали плавать?»

Наподобие щелчка, что-то сбивается с ритма, мне не хватает воздуха, голова набухает от крови, все темнеет и увеличивается, давит, я не знаю, как это прекратить. Останавливаюсь, переворачиваюсь на спину, лежу в прозрачной хлорированной воде, она держит меня, а я себя нет. Надо мной свод Дворца [водного спорта], стена в брызгах мозаики. Мне не становится лучше, сердце бьется так, будто я добегаю последний из сотен километров. На меня наплывает кто-то из команды, я опускаюсь под воду, под дорожку, пробиваюсь сквозь тонны воды и воздуха к бортику, забираюсь и ложусь. Через пару минут все проходит, со мной остается только слабость. Я озираюсь, вокруг все в непрерывном движении, как и в любой момент каждого из дней. Я возвращаюсь в воду.

Я не пошла с мамой в тот день, когда она рассказала тренеру, что врачи запретили мне заниматься профессиональным спортом из-за пролапса митрального клапана третьей степени с осложнениями.

Александра Харитонова

здравствуй, любовь моя. сегодня в город пришел туман. он поднялся до четырнадцатого этажа и сожрал весь солнечный свет. мне было страшно открыть окно, казалось, это плотное облако заползет в комнату и поглотит меня — вместе с подушками, книжками, чашкой с остатками чая, так и не вымытой с вечера.

хотя бояться мне нечего, я уже давно живу в тумане: минимум звука, цвета и слов. даже не вспомню, когда разговаривала с живым человеком. говорить не хочется, всё пустое.

вчера я видела, как женщина с плоским, как тарелка, лицом орала кому-то в трубку: «да люблю я тебя, люблю!», будто хотела уничтожить своего невидимого собеседника, и с губ у нее слетали капельки слюны. это было завораживающе.

напомни, кто-то сейчас говорит «люблю» просто потому, что хочется? мы давим из себя это слово, чтобы быть, наконец, замеченными или скупо обласканными в ответ.

одинокая старушка говорит «люблю» глухому белому коту, который живет во дворе и каждый раз бросается ей навстречу. знаешь, почему? потому что дети её уехали и очистили свою память от ненужного им, ставшего тесным города. а кота выбросили (кстати, сами они говорят «выпустили») прежние хозяева. в доме, где есть ребенок, животные — лишняя грязь.

это тоже любовь, уродливая и беспощадная. другой я не видела. и поэтому молчу.

я люблю тебя и то, что закипает внутри, когда весна, наконец, касается города. этот город люблю, сегодняшний день, девочку, которая едет в метро со связкой воздушных шаров.

мне кажется, она знает другую любовь, красивую, потому и болтает без умолку. такой любви всегда хочется звучать.

а я молчу и коплю все невысказанные слова, чтобы выплеснуть их на тебя, когда мы снова встретимся.

чтобы попытаться хоть как-то оправдать это время оглушающей, почти космической тишины.

Мария Шабалкина

Воскресенье. Снилась себе моющей посуду на кухне и напевающей «Ах, этот вечер…». Стою с одухотворенным лицом в оранжевых бликах от закатного окна, сказочная пена «Фейри» пушится разноцветными искрами. Сам собою льется мотив по кухне и дальше по дому, всё затопляет пригожей незатейливой радостью.

Проснулась — и песня в голове. А надо срочно думать про наркоту. Перечитать запись сессии, найти, где начинается тяга, накидать способы профилактики срыва. Описать механизм поломки организма от конкретной дряни и пути ремонта. Сначала в голове (из которой не выходит Дунаевский), потом в беседе с человеком — не заумно, простым языком.

На первом курсе мы прыгали через низкое окно медфакультета в сад, рвали мелкие первоцветы, дарили друг другу в знак мелкой симпатии.

Потом нас собрали у каталки с прикрытым простынкой телом. Не прерывая монолога о функциях первичных и вторичных половых признаков, препод откинул нижнюю часть ткани. Взорам предстал морщинистый татуированный пенис, покоившийся на мошонке меж серых волосатых бедер усопшего. Помню пару глумливых возгласов, цыканье профессора. Однокурсница-мусульманка в аккуратном платочке на голове сделала движение в сторону окна. Но, похоже, в процессе передумала, так и продолжала косить одним глазом, стоя вполоборота.

Писать о весне и любви меж статей про инцест и комплексное ПТСР. Умиляться трогательным киношным признаниям среди зазубривания правил помощи при передозах. Не вышло как-то, довернулись, докрутились обратно полуобороты.

Жизнь не выстлана незабудками, чаще она морщинистый член. Синий в ней — не весенние лепестки, а следы иглы безразличного к чужой боли татуировщика. Вечером иду на группу для взрослых детей алкоголиков. Какие цветы.

Понедельник. Снилось, что я малая, с шелковыми лентами в косах корзиночками, бегаю по бабулиному огороду, рву одуванчики, сплетаю венок. И ничего-то мне не хочется, только стать скорее королевной в золотой одуванчиковой короне.

Анастасия Мосинец

Мама запретила вести дневник. Зачем эти глупости? Я объяснила, что нам задали в школе. Мы должны учиться быть честными с собой, как делали великие писатели. Тогда мама принесла мне новую тетрадь и сказала, что честность — это хорошо, но не обо всем надо рассказывать.

Дорогой дневник!

Меня зовут Лида. Я хожу в 32 школу. Мой любимый предмет — пение. На географии мне скучно, и я рисую на полях, как Маша С. Только у нее получается красивее из-за разноцветных ручек. Она передает через меня записки Косте Б. на последнюю парту. Я тоже хочу переписываться на уроках, но мне не с кем.

«Не надо писать, что тебе скучно, — сказала мама. — В школе должно быть интересно. И воспитанные дети не передают записки, а слушают учителя. Лучше напиши, что ты занимаешься музыкой».

Я хожу на хор. Учительница говорит, что Лидия — красивое имя. Это древняя страна на берегах двух теплых морей. Иногда я представляю их песни и незнакомый язык. Теперь песен нет, и лидии тоже нет.

Мама сказала, что лучше писать без лишних фантазий и без ошибок. Имена собственные пишутся с заглавной буквы. Дорогой дневник! Вчера…

«Раз задано писать про каждый день — пиши, но только не говори, что мы вчера с папой ссорились. И что он свалил вешалку в коридоре и заснул прямо на полу, тоже не говори. Зачем кому-то это знать?» Я ответила, что никому не покажу эту страницу. Это только для меня. «И сама забудь, — сказала мама. — Некрасиво это все. Неужели тебе больше нечего помнить?»

Дорогой дневник! Меня зовут Лида. Я хорошо учусь. Еще я пою в хоре. Учителя меня хвалят. У нас очень дружная семья.

Иногда во сне я вижу девочку, у которой нет друзей в школе. На уроках она отвлекается и получает замечания, и тогда ей стыдно. Когда ее родители ссорятся, ей страшно, и она тихо сидит в комнате. Но это какая-то другая девочка, которая исчезла, как исчезла теплая страна у двух морей, которую звали Лидией.

Лида! В дневнике надо описывать события каждого дня, свои мысли и чувства. Причем тут страна? Относись к заданию внимательно. 3 (удовл.)

Анна Черепанова

Июнь

Защитила работу по гендерным исследованиям и роли женщин в постконфликтной реконструкции. Диплом с отличием.

Август

Жду результатов вступительных экзаменов. Набираю материал для диссертации по взаимосвязи конфликта, гендера и этнической идентичности.

6 сентября

Выбрала научницу. Тема университету не подходит из-за излишней политизированности. Поменяли. Все наработки за три года больше не релевантны. Начинаю все с нуля.

11 сентября

Нельзя использовать слово «гендер» в названии и по всему содержанию диссертационной работы.

19 февраля

Нельзя использовать зарубежную и русскоязычную литературу и источники со словом «гендер» в названии.

26 февраля

Будет официальный и неофициальный список литературы. Видимо, также будет официальная и неофициальная диссертация.

4 марта

Написала теорию. Научница шепотом сказала искать лазейки, чтобы уехать на стажировку по гендерным исследованиям в другую страну (цитата: «пока еще можно это сделать»).

Занимаюсь контент- и дискурс-анализом международных документов, чтобы проследить эволюцию женской политической субъектности. Гипотеза подтвердилась.

16 марта

Анализ получился объемным — слишком много эмпирического материала в теоретической главе. Перенос во вторую. Необходимо разработать критерии и индикаторы для выявления универсальных моделей.

18 марта

Вышла из университета в десятом часу вечера, обсуждали диссертацию с научницей больше часа. Поправки и советы (слушать диктофон). Цитата дня: «Исследования о женщинах — дело рук самих женщин». Снова просила шепотом (боится, что нас могут услышать) искать возможности уехать — ей меня жаль.

— // —

— Увидела твой пост, мне стало безумно интересно, как ты пишешь работу без слова «гендер».

— Слово «гендер» пока заменено страшной монструозной лингвистической конструкцией «влияние социокультурных различий и идентичностей», а также «альтернативные социокультурные модели взаимодействия, отличающиеся от традиционных маскулинных типов…». Эзопов язык.

Влада Скороходова

Все началось тогда, когда перед сном, лежа в кровати, я спросила:

— Ты умеешь танцевать рыбий танец?

— …

— Лежа плашмя на спине нужно сгибать свой торс как бы полумесяцем влево — вправо. Как рыба на суше. Это называется рыбий танец.

Конечно, что это была просто шутка, способ разрядить атмосферу и заснуть в хорошем настроении. И. попробовал проделать эти движения.

— Неплохо. Это неплохо.

Спустя неделю, я увидела его дневник, беззащитно лежавший на столе. Темно-зеленая прорезиненная обложка и тканевая закладка. Я села за стол с чашкой кофе и не смотрела на дневник целый час. Открыла ноутбук и начала работать, для этого дневник пришлось передвинуть. Потом подвинуть еще немного. В конечном итоге, просто необходимо было его открыть, чтобы он перестал мне мешать.

12 июня

Утром меня подхватил холодный поток и я обнаружил себя в незнакомой части реки. Было волнительно и страшно.

15 июня

Плавали вместе с А. в поисках еды.

Научился хорошо притворяться мертвым.

16 июня
Чешуя тускнеет и выпадает. Не знаю, что с этим делать.

Вокруг этих коротких записей синей шариковой ручкой были нарисованы кораллы и пузыри воздуха, поднимающиеся с нижней части страницы. Пришлось пролистать дневник назад, чтобы найти последнюю человеческую запись.

8 июня

Я больше не чувствую себя собой. С тех пор, как мы переехали, ничего не работает так, как раньше.

Вечером И. вернулся с новой стрижкой. Его необратимо редеющие волосы были коротко подстрижены и выкрашены в пастельно-голубой.

— Мне очень нравится.

И. радостно просиял. На следующий день в его дневнике появилась новая запись.

18 июня

Я боюсь, что когда-нибудь А. перестанет меня понимать.

Вечером я пошла к парикмахеру с фотографией розового коралла в качестве референса.

Дневник И. я больше не читала. Я знаю, что там мы всегда будем рыбами.

Полина Остафьева

Я просыпаюсь в 6:00, когда небо тлеет ярко-красным южным рассветом.

Сегодня я — река. У меня нет ног, рук и головы, есть только цель.

Я вытекаю из кровати, огибаю спящих детей и плыву к выходу из дома, на ходу собирая в себя мелкий мусор и кошачью шерсть. Со сна я резко пахну тиной и застоявшейся водой, но мне все равно.

Я заплываю в комнату и подхватываю поводок. Моя собака перебирает лапами, плывет по моим водам. Ей неважно, как я пахну и сколько во мне мусора — главное, что я есть.

С четвертого на первый — я вбираю в себя платановую шелуху и мелкие птичьи перья, которые оставили птицы, живущие под крышей.

Проплываю по коридору, выхлестываюсь за тяжелую металлическую дверь — свобода!

Мои воды растекаются по улице, полнятся криками, песнями, скрипом велосипедных колес и распевным призывом мороженщика: «Эла-а-а-а-до!» Нельзя быть мороженщиком в Аргентине, если ты не умеешь петь.

Я плыву, и неспешные люди в шлепанцах и белых футболках плывут со мной. Чувствую, как солнце ныряет в меня, делает кульбит в моей глубине, кипятит мои воды горячими боками.

Я плыву. Моя собака плывет. Мы все плывем и разливаемся по площади. На площади бездомные едят большую дыню и смеются. Они бросают в мои воды корки и косточки, что пахнут травяным солнечным зноем.

Я хочу плыть дальше, по широкому проспекту, разворачиваться вширь, отражать волнами свет и играть солнечными зайчиками на стенах домов, чтобы потом вырваться в море и пропитаться солью и йодом.

Но я неправильная река. Я поворачиваю воды вспять и всасываюсь обратно в тесную улицу. С натугой плыву по лестнице вверх, оставляя на ступенях мелкий мусор и щепки. Втягиваюсь в двери квартиры.

Я неправильная река. Поэтому я ужала свои воды до кастрюльки с завтраком, грязного памперса и ноутбука, который издалека мечет в меня нетерпеливыми уведомлениями. Плещусь у щиколоток, собираю кошачью пыль из углов.

Такая я река.

Дарья Емельянова

9.09

Сколиоз, гипотиреоз, варикоз… Еще парочка таких «оз», и я куплю путевку в санаторий. Сегодня лежала и изучала в отражении сосудистые звёздочки на крыльях носа. «Звёздочки» на «крыльях» — звучит красиво. Моя голова, как небесное тело. Моё тело, как небесное тело.

Траектория всегда одна и та же: работа, бассейн, дом. Вчера, спускаясь по лестнице в воду, я старалась двигаться быстро, чтобы скорее скрыть дряблость бедер от чужих глаз. Но сама-то я их вижу волнистым песком после отлива — мягкие, теплые, с лёгкой рябью.

10.09 Лежу и чувствую — одна часть спины вдавливается в кровать сильнее другой. Позвоночник с тринадцати лет выбрал, как и русло реки, свой уникальный путь. Я была не в силах ему помешать. Перевернулась на правый бок — что-то сдавило в груди. Как разместить свое небесное тело комфортно? Пятки цепляются за синтетический плед, натоптыши на них напоминают лишайник из влажного леса. Натоптыши — это гиперкератоз. Еще один «оз».

11.09

Проспала восемь часов, мое тело с самого утра было нацелено на продуктивную работу. Потом бассейн. И вот я дома.

Здесь всегда ждет верный спутник – кот. Моя жизнь крутится вокруг него. Может, я спутник?

12.09

Каждый вечер после работы и бассейна я лежу. Репетирую лежание в земле, которое ожидает каждое тело. Я закрываю глаза и представляю ничто. Пока получается плохо. Все время в голове всплывают какие-то «что». Что на завтрак? Что посмотреть? Что купить? Что делать? Сколько времени осталось на репетиции — неизвестно. В этом трагизм любого тела. Быстрее всех сгорают «падающие звезды» — метеоры. А чтобы прожить дольше, выгоднее быть красным карликом — тусклым и лёгким. Такие и триллион лет могут существовать.

13.09

Сегодня суббота, траектория меняется. Поеду в лес. Встала по будильнику, покормила кота, умылась. Открыв окно, ощутила запах мокрой земли. Сентябрь! Вот бы еще сто сентябрей прожить. Чтобы смотреть на песок, звезды, реки, лишайники. И чтобы новые «оз» не мешали вставать с кровати, ощущать запахи, трогать, видеть, замечать.

Настя Морозовская

Костя медленно бродил по узким улочкам приморского городка на северо-востоке Испании. Пятую неделю он жил в пустой однушке с видом на апельсиновое дерево, тринадцатую был в разводе. В случайно оставленном на ночном столике дневнике жены Костя прочел: «…даже то, как он звенит ложкой о стенки чашки, когда размешивает сахар, бесит меня». Костя в тот момент вспомнил, что сам купил ей этот дневник на какой-то из праздников.

Расстелив полотенце у моря, Костя уселся с книгой, из-за которой поглядывал по сторонам — он все не мог привыкнуть, что испанки без стеснения загорают топлес: худые топлес, толстые топлес, пожилые топлес… Костя смущенно отводил глаза от грудей и сосков.

— Это всего лишь часть тела. — тихо проговаривал сам себе.

Его бывшая не позволяла смотреть на себя без белья или сумрака.

По ее словам, набрав три лишних кило, ее тело заплыло целлюлитом. Он спорил, но слова летели в никуда.

Костя лег на полотенце. Внезапно услышал щелчки — низенький мужчина стриг ногти на ногах, закончив, он вынул из сумки пластиковую банку с гуакамоле и принялся есть его указательным пальцем. Костя прикрыл рукой улыбку.

Послышался женский смешок: худощавая девушка с коротким стрижкой и крупными золотыми серьгами смотрела на мужчину с гуакамоле. Костя почувствовал то, что переживают незнакомые люди, стоящие рядом на концерте любимого артиста в момент исполнения хита. Он отвернулся к морю, до которого ему теперь не было дела.

Костя встал у воды, повторил про себя фразу на испанском и направился к девушке. Она, не видя приближающегося Кости, завела руку за спину, развязала верх купальника, стянула его.

Костя хотел отвернуться, но от неожиданности застыл: на ее груди белели две полоски шрамов после мастэктомии. Девушка спокойно посмотрела на Костю, улыбнулась и легла на спину, подложив под голову руки.

Костя не хотел отводить взгляд, и не стал.

− Desculpe, puedo reunirme con usted?⃰ (Извините, можно с вами познакомиться?)

− Perdón. Inglés, o ruso?